Ж И В !

Ему не спалось. Все те же мысли о бессмысленности его жизни не давали ему покоя.

Жизнь остановилась и потеряла смысл, когда он с обширным инфарктом оказался в больнице. Врачи не давали никаких шансов на выздоровление, просто делали, что могли.

В полузабытьи, краем сознания он слышал, что пару раз приходила жена. Потом он услышал, как она сказала в сердцах: «Мне не нужен второй «ребенок». Я не собираюсь всю жизнь выносить из-под него горшки». Забрала сынишку, собрала вещи и исчезла из его жизни.

Повторный инфаркт. Реанимация. Капельницы. Врачи отвоевывали его у смерти, а он не хотел жить. Всю зиму проведя в больнице, он вышел оттуда только в конце марта.

Зима выдалась затяжной, и сейчас только начинал таять снег. За окном была жизнь. Оживала природа, а его больное, разбитое сердце было покрыто ледяной корой, как замерзшая река. Внутри него была глубокая зима. Полярная ночь. Он хотел заснуть и не проснуться.

Все светлое и доброе, во  что он верил, утонуло во тьме. Тьма была со всех сторон. Когда-то он верил в Бога. Или ему только казалось, что он верит? Иногда он молился, но все  сводилось к просьбам  — дай, помоги, благослови. Он вдруг поймал себя на мысли, что никогда раньше не благодарил Бога. Но теперь-то уже не за что. Инфаркт случился, здоровье рухнуло, семья распалась. Он остался один, всеми забытый и никому ненужный, даже Богу, Который казался далеким и недосягаемым. Какая уж тут благодарность. От веры тоже ничего не осталось, кроме обломков. Он решил помолиться в последний раз, но вся его молитва вылилась в один вопрос — «Почему, Боже?!»

Ему  вдруг стало невыносимо находиться в квартире. Захотелось на воздух. Но, не желая встречать сочувствующих взглядов бабушек на скамейке, решил выйти рано утром.

Медленно, еще нетвердыми шагами, он вышел во двор и направился к парку. Его просто оглушило многоголосие птиц поющих и радующихся жизни и новому дню. Это было ликование.

Он вдруг словно прозрел и увидел старый парк новыми глазами. Вот старая акация, сломанная ветром, а вот и полу сгоревший клён, в который ударила молния. От него осталось только пару сучьев, криво торчащих из изуродованного ствола. Он почувствовал себя таким же изувеченным клёном.

Вдруг рядом раздалось радостное «Жив! Жив! Жив!» Он посмотрел в ту сторону и увидел сидящего на ветке воробья, который с  радостным ликованием восклицал: «Жив! Жив!», что вызывало улыбку.

Давно забыв, что значит радость и улыбка, не  чувствуя ничего, кроме боли, он вдруг улыбнулся. Сердце встрепенулось, как будто боясь радости. Но радость уже проникала внутрь. Проснувшийся ветерок принес запах весны. Пахло талым снегом, мокрой землей, молодой зеленой травкой и какой-то нежданной радостью.

На некоторых деревьях видны были уже молодые почки. На сломанной акации и изувеченном клене он заметил молодые побеги. Они были живы! Сердце оживало, ломая лед.

Вспомнились слова «Кровь Иисуса Христа очищает нас от всякого греха». Как будто к нему подключили систему для переливания крови, и драгоценная кровь по капле вливала в него жизнь, очищая от ледяной коры неверия, сомнения и разочарования. Кровь Иисуса Христа очищает… Тьма рассеивалась.

А воробей не унимался  — «Жив, жив!», — кричал он. И была такая радость в его незатейливой песенке Он пережил долгую лютую зиму, морозы, голод и остался жив. Теперь этот маленький серый пучок перьев радовался жизни и благодарил Бога за неё.

Он подумал: «А я ведь тоже жив! Я жив!» Ему передалось ликование воробья и захотелось вместе с ним кричать: «Жив! Жив! Жив!» Сердце наполнилось благодарностью. Впервые он благодарил Бога.  И неважно, что тебя поломала буря, или опалила молния, ты — жив. Скоро появятся  новые побеги, потому что ты жив.

Домой он вернулся другим человеком. На скамейке уже сидели бабушки. «Доброе утро», — поздоровался он и улыбнулся. Бабушки только оторопело посмотрели ему вслед. А он поднимался по ступенькам и напевал: «Жив, жив, жив!»

Елена Володченкова